Вернувшись домой в тридцать втором, братья Смок и Стэк обнаружили, что их тихий городок в дельте почти не изменился. Воздух по-прежнему густой от влаги, а жизнь течет медленно, подчиняясь ритму реки. Они уезжали юнцами, а вернулись повзрослевшими, с грузом опыта, который не обсудишь за кружкой пива с первым встречным. Окопы Великой войны, а затем шумные, опасные улицы Чикаго навсегда оставили след в их душах. Теперь они задумали нечто, способное всколыхнуть это сонное место.

Их взгляд пал на участок земли с полуразвалившимися сараями на окраине. Хозяином был человек с тяжелым взглядом и репутацией, не оставлявшей сомнений в его взглядах на жизнь. Сделка прошла быстро, наличные развязали языки и смягчили принципы. Для братьев эти постройки были не просто землей — они видели в них будущее. Место, где уставшие после долгого дня на хлопковых полях люди смогут забыть о тяготах, послушать музыку и почувствовать себя свободными.

Идея была проста: открыть бар, где главным будет не выпивка, а звуки, рождающиеся здесь же, в дельте. Они назвали его «Причал» — как точку, куда можно вернуться после любого шторма. Подготовка к открытию кипела. Стены, пахнувшие столетиями плесени и пыли, теперь дышали свежей краской. Братья сами таскали доски для сцены, чувствуя, как с каждым гвоздом их мечта обретает форму.

Но сердцем этого начинания стал не интерьер и не барная стойка. Еще мальчишками, перед самой войной, они подарили старенькую гитару сыну местного пастора, тихому пареньку с грустными глазами. Тогда это был просто жест. Кто мог знать, что годы спустя этот подарок определит судьбу многих? Тот мальчик вырос. Его пальцы, когда-то неуверенно бравшие аккорды, теперь разговаривали со струнами на языке тоски, боли и тихой надежды. Он не просто играл блюз — он проживал его, выпевая душу целого поколения.

Вечер открытия «Причала» выдался душным, но это не помешало собраться почти всему рабочему люду с окрестных плантаций. Воздух внутри гудел от оживленных разговоров и смеха. И когда на скромную сцену вышел тот самый парень с гитарой, все стихло. Первые же ноты, низкие, вибрирующие, как отзвук далекого поезда, проникли в самое сердце каждого. Он пел о любви, утрате, долгой дороге и реке, что всегда течет вперед. В этот момент бар перестал быть просто помещением — он стал живым существом, дышащим в такт музыке.

Никто из присутствующих, включая самих братьев, не заметил незнакомца, стоявшего в тени у дальней стены. Он прибыл в эти края по своим, давним делам, и звуки музыки заставили его задержаться. Его звали Киран, и жизнь его измерялась не годами, а столетиями. За свою долгую историю он слышал многое: от баллад ирландских холмов до опер венских театров. Но эти грубые, искренние звуки, рожденные здесь, на юге Америки, были для него чем-то новым. В них была не просто техника, а raw, неприкрытая правда жизни, которую он, казалось, давно забыл. Его холодный, наблюдательный взгляд был прикован к фигуре музыканта на сцене. В этой музыке, в этой ночи, на этом перекрестке судеб начиналась новая, непредсказуемая история.